Повесть «Убей мужа!»

Эта история одной артистки, эстрадной певицы Арины Романовой, записанная с её слов. Героиню очень долгое время преследовал, используя кибертехнологию — компьютерный гипноз, её бывший друг. Предположительно, он колдун, и если это так, его методы воздействия на жертву вполне в традициях чернокнижника. Эта книга — крик души измученной женщины в поисках защиты.

 

«Греховны пороки не токмо в деяниях, но и в помыслах».

— Библия —

Глава 1

Рождение сына

Сегодня пасмурно и холодно. Май перевалил за свой половинчатый рубеж и стремительно приближается к лету. Но в это время цветёт сирень, а по приданию буйство её  красок и запахов всегда сопровождается похолоданием и даже, случается, заморозками. Никуда не хочется идти, ни с кем не хочется общаться, а хочется писать-писать-писать. Сплин.

Через месяц моему сыну исполнится восемнадцать лет, наступит его  совершеннолетие. И у меня возникла потребность подвести незримую черту, отделяющую его отрочество от детства, и будто бы отчитаться перед ним о проделанной, так сказать, работе, а главное, оправдаться и покаяться, как на духу. Теперь, когда мой сыночек стал  совсем взрослым, я могу рассказать всё без утайки. Надеюсь, он поймёт меня и простит.

Родился мой сын в июне во вторник в половине четвертого утра в роддоме, что в Петровско-Стрешневском парке, недалеко от станции метро «Сокол» и нашего дома на Волоколамском шоссе, где мы тогда жили в коммуналке. Он был желанным ребенком, планируемым нами, его родителями, добросовестно корпевшими девять месяцев назад над его зачатием.

Всю ночь лил тогда дождь, как из ведра, сверкали молнии, и гремел гром такой страшной силы, что казалось, сотрясалась вся вселенная. Рожала я очень долго, целые сутки, орала, что есть мочи, навлекая на себя гнев медперсонала. Только Яков Семенович, врач-акушер, был ко мне благосклонен. Не став применять садистские щипцы для извлечения плода, которыми меня пугали разъяренные акушерки, видимо обиженные на то, что я не давала им ночью спать, он навалился всей своей мужской тяжестью на мой огромный живот и выдавил трёхсот двадцати граммовый жёлтый комочек, уже начавший было задыхаться. Через паузу комочек подал голос младенческим басом, так что сразу стало ясно — мальчик.

Тогда, ещё в советское время, в самое худшее, причём, когда в магазинах было пусто, хоть шаром покати, и народ был злой с голодухи, к пациентам в больницах относились по-скотски, особенно в роддомах (ну, не во всех, конечно, я думаю, мне просто не очень-то повезло, вернее, мне не повезло с мужем, который поскупился на взятку врачам в другом престижном роддоме). После родов меня вывезли на каталке в коридор и оставили часа на два-три, пока не пришла на работу новая смена акушеров. За это время моя нижняя часть тела приобрела форму утки. Но зла я на них не держу и из всей этой эпопеи помню только то, что доктор Яков Семёнович «вытащил» моего единственного ребенка на свет божий целым, здоровым и невредимым.

Двое суток мне не приносили кормить ребёнка, потому как он был слишком слаб, чтобы брать грудь. А когда принесли, он присосался так, что невозможно было оторвать.  Проголодался, бедный. Детский врач сказала, что он был на волосок от гибели. Обессиленный, слегка придушенный при родах, когда отчаянно буравил выход головой, он был похож на гуманоида с закрытыми крепко-накрепко глазами неизвестного цвета и огромными бантиком папиными губами.

» Ваш ребенок очень хочет жить, судя по всему, — сказала сестричка, показывая мне сына издалека. — Доктор всю ночь от него не отходила, мы уж думали, что он не выживет «.

Это были самые первые страхи за моего ребёнка. Дальше — больше: от уколов в голову у него начался абсцесс, и на пятые сутки из роддома его отправили в Русаковскую больницу. К нам приехала тогда моя мама, бабушка Надя с Украины, на помощь — и это было моим спасением.

Отец сыночка, ростовский парень, пил на радостях, обмывая его рождение. И днём и ночью он кричал с балкона на весь район: »У меня сын родился! Казак!» На следующий день он принёс под окна роддома букет бордовых роз, не долго думая, влез на подоконник и снова  орал во всё горло, что у него родился казак. Дед Володя из Ростова приехал по такому радостному случаю и тоже пил и кричал про рождение казака. На пятый день казачка  бабушка Аля встречала нас у порога больницы без цветов и, увидав сморщенное личико ребёнка, усомнилась вслух в том, что он не гуманоид и будет жить. В этом она вся как есть — разрушительная сила, бульдозер, заявившая ещё на свадьбе своего сына при всём честном народе, что хотела бы для него совсем другую партию.

Каждое утро моя мама, приехавшая с Украины на подмогу, провожала меня в Русаковскую больницу, где лежал в одноместном боксе мой ребёнок с перебинтованной головой, один, как перст. Голодный, он набрасывался на мою грудь, жадно поглощая пищу, но не наедаясь, по всей видимости, потому что орал громко и требовательно, едва отпрянув от груди, а, может, он просто возмущался от непонимания, почему его так надолго — на целую ночь — оставляют без материнского присмотра. Но правила в этой больнице были таковы, что вечером каждого дня я должна была покидать сына и уезжать домой, чтобы на утро снова вернуться (драконовские правила в стиле фильмов-ужасов). После двух недель мытарств мама мне сказала:

— Вот что, дорогая, забирай-ка ты сына домой под расписку.

— Но врач сказала, что мозжечок у ребёнка ещё не зарос, а кожица в этом месте, что пергаментная бумага, и она не знает, жилец ли он на этом свете, — в страхе, нагнетаемом, как назло, со всех сторон, промямлила я.

— Забирай, — скомандовала мама.

Как медицинская сестра, она знала, что врачи обычно перестраховываются, чтобы не нести ответственность, случись чего. Но что стоило мне пережить их перебдения, они, конечно же, и не догадывались. Вскоре у меня начались осложнения после родов, и меня увезли на «Скорой» в больницу исправлять халтурную работу принимавших роды «аистов», благо бабушка Надя оставалась с малышом.

Муж мой гастролировал, бабушка Аля не появлялась вообще, у неё был в то время очередной бурный роман в самом разгаре с неким Николаем Ивановичем, ныне уже покойным (царствие ему небесное), так что ей было не до нас. И бабушка Надя отдувалась за всех одна, успешно, надо сказать, со всем справившись. Но и она через два месяца уехала к отцу в Черкассы, так как тот, как дитя малое, без неё не мог существовать и дня. А тут прошла целая вечность — два месяца. Мы остались с сыном вдвоем.

Муж периодически появлялся между гастролями; спал, ел, разговаривал по телефону и уходил по своим делам. Однажды я случайно сняла параллельную трубку в коридоре и услышала женский голос, вопрошающий:

— Почему ты молчишь, что, жена рядом?

Меня будто облили расплавленным свинцом. Я влетаю в комнату с глазами на лбу и ору:

— Как ты можешь?

Я так перенервничала, что у меня перегорело молоко. Если бы мой муж отец не ползал у меня в ногах, вымаливая прощение и клянясь в верности, я бы уже тогда ушла от него. Это была невыносимая боль. Это даже не ревность, нет, это смертельная обида, причиненная самому слабому в тот момент, беспомощному существу — первородящей матери. Не мне ли он клялся в любви и называл меня единственной, умнейшей из умнейших, красивейшей из красивейших?! А я-то, глупая, думала, что так будет всегда. И вдруг оказалось, что у него есть  другая женщина в такой ответственный момент жизни (у меня богатое воображение, не жалуюсь)!

Но я простила его, конечно же, как прощала и потом его эгоизм, безучастие и даже жестокость. Когда я, намаявшись за день, по ночам не могла встать, чтобы перепеленать и напоить ребёнка, я просила его подойти к нему, разрывающемуся от рыданий, а он бесился и посылал нас обоих далеко и надолго.

Надо сказать, он не сразу воспылал к сыну любовью. Очень долгое время он часто напивался, где-то пропадая сутками, и лишь изредка позванивал домой. А однажды он позвонил ночью из студии, на которой записывал новую песню, и заплетающимся языком спросил: «Ты больше не любишь меня? Теперь для тебя самый главный человек  — сын, а я тебе больше не нужен?»

Вот оно — мужское эго, возведенное в степень.

Рос и развивался мой сын очень стремительно, быстрее своих сверстников. На пятом месяце сам садился, на шестом подолгу ходил, держась за мои руки, по нашей с отцом кровати взад-вперед. А кушать любил много, и потому весил прилично, так что ножки от ходьбы искривились, как у кавалериста, особенно левая.

Ползать он не стал, сразу пошёл, сначала по манежу, потом по стеночке самостоятельно. Называла я его Нюсей (от слова манюся). А вот зубы появились поздно, только к году первые четыре выросли после поездки к бабушке Але на подмосковную дачу, видимо, от свежего воздуха. Зато разговаривает он с года и трех месяцев. Как-то утром проснулся и говорит: «Мама, вставай», — я так и подскочила от удивления. А ещё через месяц он сказал: «Пойдем гулять!».

В этом возрасте мой ребёнок очень полюбил книги и легко различал предметы на картинках: реакция быстрая, память великолепная. Он приводил меня в неописуемый восторг своей ранней сообразительностью. Вскоре он уже узнавал почти всех животных в книге «Атлас мира» и очень был горд своими познаниями, и уже рассказывал два стишка:

Кисенька-мурысенька,

Откуда ты пися (пришла)

Цеий день, кисонька,

Гусят пася (посла).

и

Тили — бом, тили — бом,

Загаейся кошкин дом!

Идёт дым столбом.

 

Безит куиця с ведом

Заивать кошкин дом,

А ашадка с анарем (с фанарем),

А собачка помием (с помелом),

Сеий заюшка с истом (c листом),

Ас, ас, — огонь погас.

 

Когда сын был совсем ещё маленький, я какое-то время вела дневник. Вот, что я тогда писала: «Детский врач в поликлинике так была удивлена столь ранним развитием моего ребенка, что записала эти стишки и целые фразы, которые он ей говорил довольно рассудительно, прямо в карту истории болезней. В два года мой Нюся читал стихи К. И. Чуковского «Муха-цокотуха», «Федорино горе», «Телефон». И на вопрос, кто написал эти стихи, он отвечал: «Корней Иванович».

А Пушкина мы читали с ним вдвоем: я начинала, а он заканчивал, примерно так. Я говорю: «Жил-был…», — Нюся продолжает — «…поп, тояконный ёб». Все рифмы он помнил безошибочно.

В это лето я серьёзно заболела и потому читали мы с ним всё реже и реже, да к тому же я решила дать его памяти отдохнуть, так что к осени он все стихи позабыл. Зато он стал говорить мне «моя любимая мамочка, моя красивая мамочка». Он пел свою любимую песню Бутусова «Я хочу быть с тобой», да так старательно выпевал, что иногда попадал в нужные ноты, а ритмический рисунок уже тогда получался безукоризненно со всеми положенными синкопами. Он играл на гитаре, коей являлась кегля или палка, растопырив ноги в стойке рок-гитариста. А когда папа принёс настоящую гитару, он кружил над ней весь вечер (еле уложила спать), и первое, о чём он спросил, проснувшись на следующее утро, было: «Где моя гитара?»

На «апанине» (пианино) играл, как папа, двумя руками, «натафон» (магнитофон) просил включать с двумя песнями — «Я тебе не верю» и «Я хочу быть с тобой». Любимая английская рок-группа была «Nazaret», папу называл «папакой», просил попить вопросительно: «Чаеку нам?» «Мама, я каток взамнив»,- это значит, «молоток взял», а «надив» — «нашёл», а «я кому казяв» — «сказал».

 

Когда осенью мне пришлось лечь надолго в больницу, папа очень сильно привязался к сыну и даже сделал для себя открытие, что такого чувства безумной любви он не испытывал ни к своей матери, ни к своей любимой жене, то есть ко мне. И сын так проникся к папе высокими чувствами, что теперь уже ему признавался в любви.

Сын говорит какие-то рифмы, правда, на своём, на тарабарском, а папа спрашивает: «Ты что, поэт Пушкин?» — Он отвечает: «Да, я поэт, я буду стихи писать», — вот такие заявочки на третьем году жизни. А когда папа дал ему штаны с поручением одеться, он сказал: «Нет проблем», — и одел (задом наперёд, правда).

 

В начале лета того года мы с сыном ездили в гости в город Черкассы, что на Украине, к нашим родственникам — моей сестре с мужем «тети Маси» и «дяди Сяси». Мой сын хвостиком ходил за двоюродным братиком Ванькой, старшим на пять лет, и “обезьянничал” во всём, что тот ему показывал. Так он научился стойке «каятэ» (карате) и очень нас смешил взбрыкиванием одной ноги в сторону и руки вперед с воплем «кия» — настоящий хунвейбин. Такой забавный малыш, он нас просто умилял: «Мася, я буду кусять (кушать)». «Сяся, дасьте (здравствуйте)». А с двоюродной сестрой Анечкой, совсем уже большой девочкой, всё время дрался, не жаловал её, почему-то. Он охотно рассказывал стишки на бис, но записываться на магнитофон не хотел категорически, твердо сказав: «Не хоцу.»

За эту поездку сын очень изменился, как-то резко повзрослел. Он уже почти совсем не капризничал. Особенная страсть у него там, на Днепре, была к кораблям; всюду виделись ему одни корабли, без конца раздавался восторженный крик: «Ковабздик!» Там, на огромной реке, где она разливается Крименчужским водохранилищем и где поистине «редкая птица долетит до середины Днепра», мы видели много кораблей и даже катались на прогулочном катере к великому нашему удовольствию.

В поезде ему тоже очень нравилось ехать. Он всю дорогу смиренно смотрел в окно и безошибочно различал встречные поезда: где пассажирский, а где товарняк. Как я поняла, сын у нас — «лягушка — путешественник», и это замечательно. Да и кем же ему ещё быть в семье артистов?

В Москву мы вернулись с Анечкой. У неё начались летние каникулы после окончания девятого класса, и мы забрали её с собой погостить у нас. Сын мой так обращался к своей пятнадцатилетней сестре, будто они были ровесниками, не замечая и отвергая её старательную взрослость, стирая огромную возрастную разницу между ними, в сущности, ещё детьми.

Пока я лечусь в больнице, в дом к нам понаехало нянек: бабушка Надя и дедушка Володя из Черкасс (деды у Нюси оба Володи). Наш любвеобильный сыночек уже и им признавался в любви, целовал, обнимал их то и дело, слушался беспрекословно — очень благодарный ребенок. Когда бабушка ложилась отдохнуть, он поглаживал её по лицу и приговаривал: «Бабушка устала, бедненькая».  Жалостливый мальчик, он ещё в год проявлял чудеса сострадания к другой своей бабушке, точнее, к прабабушке Марусе. Однажды дело было так.

Гуляли мы в сквере недалеко от дома с бабушкой Марусей, которая жила после смерти деда с нами и тоже иногда, хоть и была совсем старенькой, а жили мы на пятом этаже, выходила на прогулку. И вот, сидит она как-то раз на скамейке, а правнук, только что научившийся ходить как следует, крутится возле неё. Вдруг, откуда не возьмись, подбегает какой-то мальчишка чуть постарше и замахивается на бабушку палкой. Мой храбрый сын, насупив грозно брови, идёт на таран к этому забияке, отпихивает его и, прижавшись к бабушкиным коленям, заслоняет собой. Защитник! Бабушка Маруся обожала правнучка, всё приговаривала: «Как королек, как королек!» — с ударением на второй слог.»

Вот ещё кое-что из моего дневника: «Ну, вот я и дома. Ребёнок мой подрос за долгие три месяца моего больничного заточения, опять заметно повзрослел, стал самостоятельным вполне: ест без слюнявчика, одевается сам, пусть и наизнанку по-прежнему, и задом наперёд, но было бы, как говорится, желание.

С папой у них был дуэт рок-менов: один играет на пианино, другой на гитаре, и оба истошно вопят на самых немыслимо высоких нотах. При этом сын, расставив широко ноги, одной подёргивает точно в такт, а личиком симпатично гримасничает и то вскидывает голову назад, развеивая отросшие до плеч волосы, то припадает на одно колено, наклоняясь до пола. Такой потешный концерт они устроили на дне рождения Дарьи, — любимой тогда подружки моего сына, ей исполнилось три года.

А нашему сыну — два с половиной годика. Первое, чем мы с ним занялись на досуге после моего возвращения домой, спустя полгода после наших начальных интеллектуальных упражнений, — чтением книг. Ему очень нравились две сказки А.С.Пушкина — «Сказка о царе Салтане» и «Сказка о золотом петушке». Примерно через полмесяца он знал их наизусть. Он донимал меня с утра до вечера просьбой почитать «про царю Дадону и царю Салтану». Обе сказки смешались у него в голове в одну, он запутался в царях-князьях Дадоне, Салтане, Гвидоне и, видимо, за тем, чтобы внести ясность, требовал читать ему как можно чаще.

Надо сказать, мальчик он у нас серьезный, с ним не забалуешь. Однажды во время завтрака на моё предложение съесть ложечку кашки за царя Дадона, которое я внесла со смутной надеждой этим старым испытанным, казалось бы, бабушкиным способом обвести его вокруг пальца и впихнуть в него кашки побольше, ( а он её всё меньше любил по мере взросления), он вдруг неожиданно заявил: «Царь Дадон за себя сам съест кашку». «Да, такие наивные методы нам уже не подходят,» — подумала я.»

На этом мои записи обрываются, наверное, было уже не до них, так как тучи над моей головой сгущались день ото дня. (Продолжение следует…)

 

Навигация

Предыдущая статья:

Следующая статья:

Поделитесь своим мнением

Пожалуйста, зарегистрируйтесь, чтобы комментировать.

Клуб «Сетевой журналист»
«Как бороться с полнотой…»
Заказать обратный звонок
zakaza2t

Нажимая на кнопку, я даю согласие на обработку своих персональных данных. Соглашение

Подпишитесь на обновления сайта

Форма подписки

Подпишитесь на обновление сайта, чтобы получать сообщения о новых материалах "Студии SEVIRA".


Ваше имя
Ваш email:

email рассылки Нажимая на кнопку, я даю согласие на обработку своих персональных данных.

Соглашение

email рассылки
Я на однокласниках
© 2017 Студия "SEVIRA"  Войти Яндекс.Метрика